Posted originally on the Archive of Our Own at https://archiveofourown.org/works/94273041.
Rating: Mature
Category: M/M
Fandom: Mortal Kombat (Video Games 2023-)
Relationships: Bi-Han | Sub-Zero/Fire God Liu Kang
Characters: Liu Kang, Fire God Liu Kang, Bi-Han | Sub-Zero
Additional Tags: Alternate Universe, Fluff, Drama & Romance, AI Art
Language: Русский
Series Part 3 of Мой вечный маяк
Stats: Published: 2026-10-09 Words: 5,763 Chapters: 2/2
Summary: Жемчужная Гавань пахнет солью, имбирным чаем и свежей стружкой. Здесь Лю Кан встречает замкнутого реставратора с ледяными глазами, и с первой встречи оба ощущают: они уже знают друг друга. От случайных визитов в чайную до ночей под шум прибоя их отношения расцветают нежно, но страх перед уязвимостью заставляет Би Хана прятаться — и чужая безответная влюблённость почти ставит крест на их счастье. История о том, как важно вовремя сказать «мне страшно» и позволить себя простить, даже если кажется, что ты весь состоишь изо льда.
Примечание: текст и иллюстрации созданы с помощью ИИ.
Первый раз Лю Кан увидел Би Хана в порту, когда начинался шторм.
Небо над Жемчужной Гаванью наливалось свинцовой тяжестью, волны били в пирс с глухим уханьем, напоминающим удары огромного сердца. Лю Кан закреплял последние канаты на своей лодке — старой, но любовно отремонтированной джонке, доставшейся от деда. Ветер трепал его волосы, соль оседала на губах, а воздух пах надвигающейся грозой и рыбой.
Он почти закончил, когда заметил человека, стоящего у самого края причала. Тот не двигался, глядя в темнеющий горизонт, и ветер рвал полы его тёмно-синей куртки. Лю Кан нахмурился. Шторм обещал быть серьёзным, и оставаться на открытом пирсе было опасно.
— Эй! — окликнул он, перекрывая шум ветра. — Шторм приближается! Вам лучше уйти в город!
Человек обернулся, и Лю Кан почувствовал странный толчок в груди — необъяснимый, глубинный, словно где-то внутри натянулась и завибрировала струна. На него смотрели глаза цвета тёмного льда — светло-серые, почти прозрачные на фоне бледной, словно фарфоровой кожи. Чёрные волосы, стянутые в низкий хвост, резкие черты лица — незнакомец был красив той холодной, отстранённой красотой, что заставляет замереть и бояться дышать.
— Я знаю, — ответил человек, и его низкий голос странным образом перекрыл шум грозы. — Но шторм — лучшее время, чтобы смотреть на море.
Лю Кан стоял, замерев, и чувствовал, как капли начинающегося дождя падают на лицо, а внутри растёт нечто, чему он не мог дать определения. Это было похоже на узнавание. Но он точно никогда раньше не встречал этого человека.
— Я Лю Кан, — сказал он, делая шаг вперёд, сам не понимая, зачем представляется незнакомцу в разгар надвигающейся бури. — У меня чайная на берегу. Если хотите переждать...
— Би Хан, — коротко ответил тот, но не двинулся с места. — Возможно, я зайду.
Он не зашёл в тот вечер. Лю Кан просидел в своей чайной допоздна, глядя сквозь залитое дождём окно на бушующий залив, но человек с ледяными глазами так и не появился. А когда шторм утих, на пирсе уже никого не было.
---
Лю Кан думал, что эта встреча останется лишь странным воспоминанием — мгновением, которое забудется, как забываются сны через пять минут после пробуждения. Но он ошибался.
Три дня спустя колокольчик над дверью чайной звякнул, и, подняв глаза от чайника с заваривающимся улуном, Лю Кан увидел его снова. Би Хан стоял на пороге — всё в той же тёмно-синей куртке, но теперь волосы его были распущены, влажные от утреннего тумана, и падали на плечи тяжёлыми прядями. В утреннем свете, льющемся сквозь окна чайной, его кожа казалась почти светящейся.
— Вы всё-таки зашли, — сказал Лю Кан, и голос его прозвучал теплее, чем он ожидал.
— Здесь пахнет жасмином, — произнёс Би Хан вместо приветствия, оглядывая помещение. Его взгляд скользил по деревянным полкам с чайницами, по низким столикам, по глиняным чайникам, расставленным с любовной тщательностью. — И чем-то ещё. Корицей?
— Имбирный чай с мёдом и корицей. Фирменный рецепт моей бабушки. — Лю Кан отставил чайник и вытер руки о передник. — Присаживайтесь. Я угощу.
Би Хан медленно прошёл к столику у окна, откуда открывался вид на гавань. Утренний туман ещё не рассеялся, и рыбацкие лодки казались призраками, парящими над серой водой. Он сел — прямо, не касаясь спинки стула, положив руки на колени. В каждом его движении чувствовалась сдержанность. Почти военная.
— Вы не местный, — заметил Лю Кан, насыпая чай в маленький глиняный чайничек и заливая его горячей водой. Пар поднялся ароматным облаком, и в чайной стало уютно, несмотря на промозглую погоду за окном. — Я бы вас запомнил.
— Я из Ледяной Гавани, — коротко ответил Би Хан. — На севере.
— Ледяная Гавань? Это же почти у самой границы, да? Я слышал, там полгода зима. — Он поставил перед гостем чашку с янтарным настоем и сел напротив, не спрашивая разрешения. — Что привело вас в Жемчужную Гавань?
Би Хан обхватил чашку обеими ладонями — жест, неожиданно уязвимый для человека с таким холодным лицом. Пар вился вокруг его пальцев, и Лю Кан заметил, что руки у него красивые: длинные пальцы, ухоженные ногти, пара тонких шрамов на костяшках.
— Работа, — ответил Би Хан после паузы. — Я реставратор. Здесь есть старый особняк семьи Юань, меня наняли восстановить резьбу по дереву в парадном зале. Говорят, ей больше трёх сотен лет.
— Семья Юань? — Лю Кан присвистнул. — Богатые люди. Их особняк — настоящая жемчужина, но он почти разваливается. Никто не хотел браться за реставрацию, слишком сложно.
— Я не боюсь сложностей. — Би Хан сделал маленький глоток, и его брови чуть приподнялись. — Хороший чай. Очень хороший. Сбалансированный.
— Спасибо. Я сам купажирую. — Лю Кан улыбнулся, чувствуя странное удовлетворение от похвалы этого сдержанного человека. — Если вы надолго в городе, заходите. У меня есть ещё двадцать сортов, и я могу заварить любой.
Би Хан поднял на него глаза, и Лю Кан снова почувствовал тот же толчок в груди — глубокий, древний, совершенно необъяснимый. В этих холодно-серых глазах, казалось, таилось что-то, что он знал — или должен был знать. Что-то, что лежало за пределами этой жизни, за пределами этого утра в маленькой прибрежной чайной.
— Возможно, я зайду, — сказал Би Хан, и в его голосе — или Лю Кану показалось? — промелькнула тень той же самой растерянности перед необъяснимым.
---
Он действительно заходил. Сначала раз в несколько дней, потом чаще. Би Хан всегда садился за один и тот же столик у окна и заказывал один и тот же имбирный чай с мёдом и корицей, хотя Лю Кан каждый раз предлагал попробовать что-то новое. Он говорил мало, но слушал внимательно, и постепенно между ними возникло то, что Лю Кан с некоторым удивлением определил как дружбу.
— Вы слишком громко смеётесь, — сказал как-то Би Хан, когда Лю Кан, рассказывая историю о неудачной рыбалке, расхохотался так, что задребезжали стеклянные банки на полке. — Это... отвлекает.
Но в его голосе не было настоящего упрёка, а уголки губ чуть дрогнули, словно он подавлял улыбку. Лю Кан это заметил и с тех пор взял за правило пытаться рассмешить своего странного северного гостя. Это стало чем-то вроде личного вызова. У него ушло три недели, чтобы увидеть, как Би Хан улыбается по-настоящему — не вежливой полуулыбкой, а открыто, с лёгким прищуром глаз и морщинками в уголках губ.
Случилось это поздним вечером, когда они сидели на веранде чайной, выходящей прямо к воде. Солнце садилось в море, окрашивая облака в персиковый и розовый, а Лю Кан, сам не зная почему, рассказывал о своём деде — старом рыбаке, который верил в морских духов и всегда кланялся закатному солнцу перед выходом в море.
— Он говорил, что закат — это время, когда мир людей и мир духов соприкасаются, — говорил Лю Кан, глядя на закат и чувствуя странную тоску по человеку, которого не видел уже десять лет. — Что можно попросить у духов удачи, и если повезёт, они ответят. Дед всегда возвращался с полными сетями. Даже когда у других лодки приходили пустыми.
— Мой отец тоже верил в духов, — медленно произнёс Би Хан. — Но в других. В духов льда и снега. Он говорил, что в Ледяной Гавани каждый дом должен иметь амулет над дверью, иначе зима заберёт тепло. — Он помолчал и добавил нехарактерно для себя мягким тоном: — Когда я был маленьким, я верил, что могу управлять холодом. Трогал замёрзшее окно и представлял, как морозный узор ползёт за моими пальцами.
Лю Кан повернулся и увидел эту улыбку — тихую, удивлённую, словно Би Хан сам не ожидал, что скажет нечто настолько личное. Что-то в груди у Лю Кана перевернулось, и он понял, что пропал.
Вот так просто.
Пропал.
— Мне кажется, у тебя бы получилось, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты похож на человека, который может приказывать льду.
— Я реставрирую старую мебель, Лю Кан. Это не совсем то же самое, что управлять стихиями.
— Ты возвращаешь к жизни то, что почти умерло. Это магия своего рода.
Би Хан промолчал, но его глаза в свете заката казались теплее обычного — не ледяными, а цвета весеннего неба после долгой зимы.
---
Первый раз они поцеловались в дождливый вечер, три месяца спустя после знакомства.
Лю Кан закрывал чайную, когда увидел на пирсе одинокую фигуру. Дождь лил стеной, промозглый осенний дождь, от которого не спасали ни куртки, ни зонты, а Би Хан стоял там, где они встретились впервые, и смотрел в море. Он промок насквозь — Лю Кан видел это даже издалека, видел, как вода стекает по его волосам, как куртка облепила плечи.
— Би Хан! — крикнул он, подбегая и раскрывая над ним зонт. — Ты с ума сошёл? Заболеешь же!
— Я думал, — ответил тот, не оборачиваясь. Его голос звучал странно — глухо, словно шёл откуда-то издалека. — О том, что мы уже встречались. Когда-то. В другом времени.
— Что? — Лю Кан взял его за плечо, разворачивая к себе. И замер.
В лице Би Хана было что-то незнакомое — растерянность, почти испуг, словно он увидел призрака и не мог отвести взгляд. Глаза его, обычно холодно-серые, сейчас были тёмными от расширенных зрачков, а губы чуть приоткрыты, и дождевая вода стекала по ним.
— Мне всё время кажется, что я тебя знаю, — сказал Би Хан, и его обычно ровный голос дрогнул. — Что мы были... близки. Что я помню твой запах. Твой смех. Что это уже случалось раньше. Но это безумие. Я не верю в прошлые жизни и в судьбу.
Лю Кан опустил зонт — дождь тут же обрушился на них обоих, холодный и колючий, но ему было всё равно. Он смотрел в лицо Би Хана и чувствовал, как та самая струна внутри натягивается до предела, вибрирует, звенит.
— Может, и безумие, — сказал он тихо. — Но я чувствую то же самое.
И поцеловал его — прямо под дождём, на пустом пирсе, под грохот волн и шум ливня. Би Хан напрягся на мгновение, а потом его губы ответили — осторожно, неумело, словно он совсем не привык целоваться, словно забыл, как это делается. Его ладонь легла на затылок Лю Кана, пальцы сжали мокрые волосы.
— Пойдём, — прошептал Лю Кан, отрываясь от его губ и чувствуя, как колотится сердце — сильно, оглушительно, словно пытается вырваться из грудной клетки. — У меня есть комната наверху, над чайной. Там сухо и тепло. Там есть чай и одеяла. Пойдём.
Би Хан смотрел на него, и дождь стекал по его лицу, капал с ресниц, и он казался совершенно потерянным — не холодным и отстранённым, каким его знали все, а уязвимым и открытым.
— Ты уверен? — спросил он, и в этом вопросе было больше, чем просто беспокойство о простуде.
— Я никогда не был более уверен в чём-либо, — ответил Лю Кан.
---
Комната над чайной была маленькой и скромной: широкая кровать с деревянным изголовьем, вырезанным ещё дедом; книжные полки, забитые томами в потрёпанных обложках; низкий столик с керамическим чайником и двумя пиалами. Окно выходило на гавань, и даже сейчас, сквозь пелену дождя, были видны огни рыбацких лодок, покачивающихся на волнах.
Лю Кан зажёг масляную лампу — мягкий золотистый свет наполнил комнату, придавая ей ещё больше уюта. Би Хан стоял у порога, не решаясь войти, и вода стекала с него на деревянный пол.
— Вот, возьми. — Лю Кан протянул ему полотенце. — Ты продрог. Нужно снять мокрую одежду.
— Я... — Би Хан взял полотенце, но вместо того чтобы вытереться, просто сжал его в руках. — Я никогда... У меня не было...
Он не договорил, но Лю Кан понял. Понял каким-то внутренним чутьём — этот человек, такой холодный и неприступный снаружи, никогда никого не подпускал близко. Никогда не позволял себе быть уязвимым. И стоять сейчас посреди чужой комнаты, промокшим до нитки, и смотреть на человека, которого знает всего три месяца, но к которому его тянет с необъяснимой силой — для него это было сродни прыжку в ледяную воду.
— Мы можем просто пить чай, — мягко произнёс Лю Кан, подходя ближе. — Или ты можешь просто поспать здесь, в тепле. Не обязательно делать что-то ещё. Я просто не хочу, чтобы ты заболел.
Би Хан резко поднял голову. Что-то в его взгляде изменилось — неуверенность уступила место решимости.
— Я не хочу просто пить чай, — сказал он, и его голос прозвучал почти сердито. — Но я не знаю, как... с чего...
Лю Кан осторожно забрал у него полотенце и начал вытирать его волосы — медленно, бережно, аккуратными движениями. Би Хан замер, и только его дыхание стало неровным.
— Можно начать с этого, — тихо сказал Лю Кан. — А там посмотрим.
Он не торопился. Вытер его волосы, потом шею, лицо, потом помог стянуть мокрую куртку и рубашку, и каждый дюйм кожи, который открывался, целовал — легко, почти невесомо, словно боялся спугнуть. Би Хан вздрагивал от каждого прикосновения, но не отстранялся. Его пальцы впивались в предплечья Лю Кана, дыхание было частым и поверхностным.
— Тёплый, — выдохнул он, когда Лю Кан прижался губами к ямочке под его горлом. — Ты такой тёплый. Я всегда мёрз. Всю жизнь. А ты...
— Я согрею тебя, — пообещал Лю Кан, увлекая его к постели.
---
Той ночью они занимались любовью — неумело, осторожно, с долгими паузами и тихими вопросами «Тебе хорошо?» и «Так?». Би Хан, оказавшийся неожиданно отзывчивым, стонал, кусал губы, впивался пальцами в спину и плечи Лю Кана, и в полумраке его лицо было не холодным и неприступным, а открытым, страстным, живым. Лю Кан запомнил каждое мгновение: шум дождя за окном, золотистый свет лампы, вкус соли на коже Би Хана — не морской, а другой, живой, человеческой, — его внезапный тихий смех, когда что-то шло не так, и долгое объятие после, когда они лежали, сплетённые под одеялом, и слушали, как затихает гроза.
— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептал Би Хан, уткнувшись лицом в плечо Лю Кана. Его голос звучал приглушённо и оттого ещё более интимно. — Что бы между нами ни происходило, даже если это какое-то безумие, я не хочу, чтобы оно прекращалось.
— И не прекратится, — отозвался Лю Кан, гладя его по всё ещё влажным волосам. — Давай просто будем вместе. Разве для этого нужна причина?
Би Хан поднял голову и посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. В его глазах отражался огонёк лампы — крошечная золотая искра посреди серой радужки.
— Люди из Ледяной Гавани верят, что души влюблённых связаны невидимой нитью, — медленно произнёс он. — И эту нить невозможно разорвать, даже если пройдёт тысяча лет. Я смеялся над этим. А теперь...
— А теперь?
— А теперь я смотрю на тебя и думаю, что моя душа знала твою всегда. Что мы шли друг к другу через время и пространство, через жизни и смерти, и вот — нашли. В этой маленькой гавани, под дождём.
Лю Кан почувствовал, как к горлу подступает ком. Он прижал Би Хана теснее и поцеловал в лоб.
— Значит, это судьба, — сказал он просто. — И я принимаю её.
---
Осень сменилась зимой. Жизнь их текла неторопливо и счастливо: дни Би Хана проходили в старом особняке Юань, где он медленно, со скрупулезностью ювелира восстанавливал почерневшие от времени деревянные панели с изображениями драконов и фениксов; вечера — в чайной Лю Кана, где он заваривал для него новый сорт за новым сортом, и они сидели у окна, глядя на гавань, запорошённую первым снегом, и разговаривали.
Оказалось, что Би Хан мог говорить часами — о своём ремесле, о секретах старых мастеров, о том, как отличить древесину тика от красного дерева по запаху, о символике резных узоров и о том, почему дракон всегда должен смотреть на восток. Его обычно холодное лицо оживало, когда он рассказывал о любимой работе, и Лю Кан не уставал этим любоваться.
В свою очередь, Би Хан слушал рассказы о чае с неожиданным вниманием. Как ребёнка, его завораживали все эти названия — Да Хун Пао, Те Гуаньинь, Бай Мудань, — и процесс правильного заваривания, который Лю Кан превращал в почти ритуальное действо. Однажды он подарил Би Хану собственноручно сделанный чайный набор — глиняный чайничек цвета тёмного шоколада и две маленькие чашечки с волнистым рисунком по краю.
— Это похоже на морозный узор, — заметил Би Хан, разглядывая подарок. — Как на окнах моего детства.
— Я так и задумывал, — улыбнулся Лю Кан.
Би Хан поднял на него глаза, и в них было столько невысказанного тепла, что у Лю Кана перехватило дыхание.
— Ты... — начал Би Хан и запнулся, отвёл взгляд, словно стесняясь. — Так добр и внимателен ко мне. Я не знаю, чем заслужил.
— А разве для любви нужно что-то заслуживать?
Би Хан промолчал, но в тот вечер он был особенно нежен — сам пришёл в комнату наверху, сам поцеловал первым, сам обнял так крепко, будто боялся исчезнуть.
---
Конечно, не всё было гладко, и Лю Кан понимал это с самого начала. Би Хан оставался сложным человеком — закрытым, иногда резким, не привыкшим объяснять свои чувства. Он мог замолчать на полуслове и уйти в себя, и тогда достучаться до него было почти невозможно. Мог ответить колкостью на простой вопрос, а потом мучиться чувством вины, но не знать, как попросить прощения.
— Ты как ёжик, — сказал ему как-то Лю Кан после очередного недоразумения. — Свернулся в клубок и выставил иголки. А я просто спросил, не хочешь ли ты чая.
— Извини, — коротко ответил Би Хан, глядя в стол. — Я не хотел.
— Я знаю, что не хотел. Но ты всё равно делаешь так. Почему?
Пауза затянулась. Би Хан мял край салфетки, его пальцы дрожали — почти незаметно, но Лю Кан это видел.
— Потому что я боюсь, — наконец выдавил он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не привык, чтобы кто-то был так близко. Я не привык, чтобы кто-то заботился. Мой мир всегда был...холодным и одиноким. И я сам был ледяным. А ты пришёл и растопил всё, и я не знаю, как с этим справляться. Я боюсь обжечься. Боюсь, что ты устанешь от меня. Боюсь, что это всё временно.
Лю Кан подошёл и опустился перед ним на колени, взял его руки в свои.
— Посмотри на меня.
Би Хан неохотно поднял глаза.
— Это не временно, — сказал Лю Кан твёрдо. — Я не устану. Я не уйду. Даже если ты выставишь все свои иголки и будешь самым невыносимым человеком в мире, я всё равно останусь. Потому что я тебя люблю. Слышишь? Люблю. Такого, какой ты есть. Холодного, колючего, сложного. Моего.
Би Хан часто заморгал, и Лю Кан с удивлением понял, что в его глазах стоят слёзы — настоящие, крупные, дрожащие на ресницах.
— Я тоже. Я тоже тебя люблю, Лю. — прошептал он, и голос его сорвался. — Прости. Я постараюсь быть лучше. Я научусь.
— Тебе не нужно быть лучше, — отозвался Лю Кан, прижимаясь щекой к его ладони. — Тебе нужно просто быть со мной.
---
Так проходили месяцы. Особняк Юань постепенно преображался, и Би Хан проводил там всё больше времени — сроки поджимали, и семья Юань хотела устроить большой приём в отреставрированном зале к началу весны. Лю Кан скучал, но понимал. Он и сам был занят — зима выдалась холодной, но рыбаки всё равно выходили в море, а значит, чайная не пустовала.
И всё же что-то изменилось. Постепенно, незаметно, как меняется цвет неба перед закатом.
Би Хан стал задерживаться на работе допоздна. Приходил уставший, односложно отвечал на вопросы, отводил взгляд. Лю Кан списывал это на усталость — он знал, какая кропотливая и выматывающая работа у реставратора. Но когда Би Хан начал вздрагивать от его прикосновений, когда его губы, которые раньше так охотно отвечали на поцелуи, стали сжиматься, как только Лю Кан наклонялся ближе, — тогда он забеспокоился по-настоящему.
— Что случилось? — спросил он однажды вечером, когда Би Хан в который раз отодвинулся от него во сне.
— Ничего. Я просто устал.
— Ты говоришь это каждый вечер уже две недели. Я не слепой, Би Хан. Я вижу, что что-то не так. Расскажи мне.
— Нечего рассказывать. — Би Хан сел на постели, и лунный свет, льющийся из окна, сделал его лицо совсем чужим — бледная маска с тёмными провалами глаз. — Я же сказал: я устал. Работа тяжёлая. Семья Юань торопит. У меня почти нет времени на сон. У меня нет времени на... на всё это.
— «На всё это»? — Лю Кан тоже сел, и внутри у него начало закипать раздражение пополам с тревогой. — Ты имеешь в виду — на нас?
Би Хан дёрнул плечом — неопределённый жест, который ранил больше резких слов.
— Я не знаю, — сказал он после долгой паузы. — Я просто... я не знаю. Мне нужно подумать.
Он лёг обратно, повернулся на бок, спиной к Лю Кану, и больше не сказал ни слова. Лю Кан всю ночь пролежал без сна, глядя в потолок и пытаясь понять, когда всё пошло не так.
---
Развязка наступила, как это часто бывает, неожиданно и совсем не так, как он ожидал.
Был промозглый февральский вечер. Лю Кан закрыл чайную раньше обычного — поток посетителей схлынул, а за окном завывал ветер, обещая новый шторм. Он решил отнести Би Хану ужин в особняк Юань — он так делал нередко, когда тот засиживался допоздна. Контейнер с горячей лапшой, термос с имбирным чаем и кусок миндального печенья, которое Би Хан любил, хоть и не признавался.
В особняке горел свет. Лю Кан вошёл через чёрный ход — Би Хан дал ему ключ несколько месяцев назад, — прошёл через захламлённый коридор, где пахло опилками и лаком, и уже собирался позвать его по имени, когда услышал голоса. Два голоса: низкий, хорошо знакомый голос Би Хана и другой — выше, мягче, переливчатый.
— Ты должен понять, — говорил этот второй голос, — Я не могу больше ждать. Ты обещал, что всё изменится. Что ты оставишь его.
Лю Кан замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой.
— Я ничего тебе не обещал, — ответил Би Хан, и в его голосе была та самая ледяная отстранённость, которую Лю Кан не слышал с самого начала их отношений. — Я сказал, что мне нужно подумать, что делать со всем этим. Это другое.
— Ты думаешь уже месяц! — В голосе второго человека послышались слёзы. — Месяц, Би Хан! Ты приходишь сюда ко мне, ты позволяешь себе... то, что ты позволяешь, а потом возвращаешься к нему, и я жду, как дурак!
— Что я позволяю? — Голос Би Хана стал опасно тихим. — Я позволяю тебе быть моим помощником. Я позволяю тебе подавать мне инструменты и смешивать краски. Если ты увидел в этом нечто большее, это твоя фантазия. Я никогда не давал тебе повода.
— Ты давал! Ты смотрел на меня! Ты улыбался!
— Я улыбаюсь своему отражению в луже, если у меня хорошее настроение. Это ничего не значит.
Лю Кан стоял в тёмном коридоре, прижимая к груди остывающий ужин, и слушал. Его лицо горело. В висках стучало. Первым порывом было войти, прервать этот разговор, потребовать объяснений. Вторым — развернуться и уйти. Навсегда. Третьим, самым сильным, — заплакать.
Он выбрал четвёртый вариант: сделал шаг вперёд и открыл дверь в главный зал.
Они стояли у огромного резного панно с драконами — Би Хан, в своей рабочей одежде, с инструментом в руке, и молодой человек чуть младше его, смазливый, с большими влажными глазами и припухшими от слёз губами. Помощник. Лю Кан видел его пару раз мельком, но никогда не придавал значения.
Оба замерли при его появлении.
— Лю Кан, — выдохнул Би Хан, и его лицо, которое секунду назад было ледяной маской, дрогнуло. — Ты... давно здесь?
— Достаточно. — Голос Лю Кана звучал ровно, и он сам удивился, как ему удаётся сохранять спокойствие. — Я принёс тебе ужин.
Он поставил контейнер на ближайший стол — деревянный, покрытый пылью и стружкой, — и повернулся к выходу.
— Подожди! — Би Хан бросил инструмент и шагнул к нему. — Это не то, что ты подумал. Клянусь тебе, это не то!
— А что я должен подумать? — Лю Кан обернулся, и теперь его голос дрожал, несмотря на все усилия. — Я слышал достаточно, чтобы понять: твой помощник думает, что между вами что-то есть. И судя по его словам, у него были причины так думать. Что ты позволял себе, Би Хан?
— Ничего! — Би Хан схватил его за руку, и его пальцы были ледяными. — Я ничего ему не позволял! Он... он просто выдумал себе. Я никогда не давал ему повода. Клянусь. Пожалуйста, поверь мне. Давай поговорим.
Молодой человек — кажется, его звали Ли Вэй — стоял у драконьего панно и молчал. Его лицо теперь выражало странную смесь стыда и упрямства.
— Я не хочу сейчас говорить, — медленно произнёс Лю Кан. — И, честно говоря, сейчас я не хочу ни в чем разбираться. Я просто хочу побыть один.
— Нет! — Би Хан держал его так крепко, что на запястье наверняка останутся синяки. — Нет, ты не уйдёшь. Не сейчас. Ты должен выслушать меня. Я знаю, что последние недели я был странным. Я знаю, что отталкивал тебя. Но это не потому, что я... с кем-то другим. Дело в том, что я испугался. Я никогда никого не любил так сильно. Это чувство раздавило меня. Я думал, что если немного отступлю, если сделаю шаг назад, мне станет легче дышать. Идиотская идея. Я идиот.
Голос его срывался, и никогда — ни разу за все месяцы их знакомства — Лю Кан не видел его таким. На лице Би Хана, обычно таком сдержанном, сейчас читались паника, страх и отчаяние.
— Что касается Ли Вэя, я не знал, что он... так воспринимает моё отношение. Я был с ним вежлив. Я шутил иногда. Я не думал, что это можно истолковать превратно. Клянусь тебе всем, что у меня есть. Клянусь своей работой, своим именем, памятью отца. Я никогда не прикасался к нему. Я никогда не думал о нём в этом смысле. Для меня есть только ты. Только ты, слышишь?
Лю Кан смотрел на него долго — на бледное, осунувшееся лицо, на синяки под глазами, на губы, искусанные в кровь, — и чувствовал, как ярость уступает место глубокой, щемящей тоске.
— Зачем ты отталкивал меня? — спросил он тихо. — Зачем молчал? Если бы ты сказал мне, что тебе страшно, я бы понял. Я бы дал тебе время. Но ты молчал и отстранялся, и я думал, что ты разлюбил.
— Я не умею говорить о страхе, — ответил Би Хан, и в его глазах заблестели слёзы. — Меня не научили. В моей семье эмоции были слабостью. Я всю жизнь подавлял их, и это работало, пока не появился ты. А с тобой всё сломалось. Ты пробрался внутрь, и я...я просто не смог закрыться обратно.
Он отпустил запястье Лю Кана и опустил голову.
— Я люблю тебя. И, вероятно, буду любить всегда. Я не знаю, как быть нормальным для тебя. Но я могу постараться. Если ты ещё хочешь.
В зале повисла тишина. Ли Вэй стоял ни жив ни мёртв у драконьего панно и, казалось, молился всем богам, чтобы пол под ним разверзся. Лю Кан медленно, очень медленно выдохнул.
— Ты, — сказал он, переводя взгляд на помощника, — ты работаешь здесь последний день. Я не знаю, что ты себе нафантазировал, но я знаю Би Хана. Он мог быть неосторожен, мог быть чёрствым, мог не замечать твоих чувств. Но он не лжёт. Никогда. И сейчас он говорит правду.
— Я... — начал Ли Вэй, но осёкся под ледяным взглядом Би Хана.
— Уходи, — коротко сказал тот. — Расчёт получишь завтра.
Когда шаги Ли Вэя стихли в коридоре, Лю Кан тяжело опустился на ближайший ящик и закрыл лицо руками. Адреналин схлынул, оставляя после себя опустошение и мелкую дрожь в пальцах.
— Ты доверяешь мне? — услышал он тихий вопрос.
— Я хочу доверять, — ответил он, не поднимая головы. — Я очень, очень хочу доверять. Но то, что я услышал, и то, как ты вёл себя последние недели...
— Ты можешь проверить всё, что хочешь. Мои сообщения, мои записи, поговорить с другими работниками. Я ничего не скрываю. Единственное, что я скрывал, — это мой страх. Мой идиотский, глупый страх перед тем, как сильно я тебя люблю.
Лю Кан отнял руки от лица и посмотрел на Би Хана. Тот стоял перед ним на коленях — прямо на грязном, засыпанном стружкой полу, — и его серые глаза были полны такого неприкрытого, обнажённого чувства, что у Лю Кана сжалось сердце.
— Встань, — попросил он. — Пожалуйста, не надо так...на коленях. Мы не в театре.
— Я не встану, пока ты не скажешь, что прощаешь меня. — В голосе Би Хана слышалось упрямство, то самое, которое Лю Кан находил таким милым. — Если ты не простишь меня, я не встану. Я буду стоять здесь на коленях всю ночь.
— Ты простудишься. Пол ледяной.
— Мне не привыкать.
Лю Кан не выдержал и коротко, нервно рассмеялся. Смех прозвучал сдавленно, но в нём было облегчение.
— Глупый, — сказал он, качая головой. — Ты самый невыносимый человек, которого я встречал. Ты доводишь меня до белого каления, молчишь, когда нужно говорить, и говоришь колкости, когда нужно молчать. Ты создаёшь проблемы там, где их могло бы не быть, и не замечаешь их там, где они очевидны. Ты...
— Я знаю, — прервал его Би Хан. — Но ты сказал, что любишь меня такого. Ты обещал не уходить.
— Я помню, что я обещал. — Лю Кан протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была холодной. — И я не уйду. Но ты должен пообещать мне кое-что взамен.
— Всё, что угодно.
— Ты будешь говорить со мной. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда кажется, что проще замкнуться в себе и выставить колючки. Я не умею читать мысли. Если ты испуган — скажи. Если ты устал — скажи. Если ты сомневаешься в нас — скажи. Мы будем решать всё вместе. Договорились?
Би Хан медленно поднялся с колен, и Лю Кан заметил, что руки у него дрожат. Он взял его ладони в свои и подышал на них, согревая.
— Договорились, — сказал Би Хан севшим голосом. — Я попробую. Я буду стараться. Я запишу это и повешу над кроватью, чтобы не забыть.
— Только не над кроватью. У нас там и так слишком много чайных амулетов.
Би Хан тихо засмеялся — тот самый смех, который Лю Кан так любил: короткий, смущённый, словно он сам себе удивлялся.
— Ты простишь меня? — спросил он, заглядывая в глаза.
— Я люблю тебя, — ответил Лю Кан. — А любовь и прощение почти всегда идут рука об руку. Так что да, я прощаю. Но ужин остыл.
— Я не голоден. — Би Хан прижался лбом к его лбу, закрывая глаза. — Я хочу домой. В нашу комнату над чайной. Пить чай и слушать море.
— Тогда пойдём.
---
Весна пришла рано — внезапная, тёплая, с запахом цветущей вишни и криками чаек над гаванью. Лёд на северных склонах таял, и вода в заливе стала прозрачнее, словно море смыло с себя зимнюю пыль.
Особняк Юань был закончен в срок, и приём, которого так ждала семья, прошёл с невероятным успехом. Парадный зал с отреставрированными драконами и фениксами сиял, и все гости восхищались мастерством неизвестного реставратора с севера. Би Хан, не любивший публичности, на сам приём не пошёл, но вечером Лю Кан устроил для него свой маленький праздник — только они двое, свечи, бутылка рисового вина и новый сорт чая, который Лю Кан назвал «Северное небо» — с нотками хвои и мёда.
— Ты назвал чай в мою честь? — Би Хан приподнял бровь, пробуя напиток. — Я чувствую себя...слишком особенным.
— Ты заслуживаешь быть самым особенным. — Лю Кан подлил ему ещё. — Ты превратил руины в произведение искусства. Ты должен гордиться.
— Я горжусь не работой, — медленно произнёс Би Хан, глядя на танец свечного пламени. — Я горжусь тем, что смог не разрушить нас. Мои руки умеют восстанавливать, а вот сердце умеет только разрушать... Всю жизнь мне говорили, что я холодный. Бесчувственный. Что я приношу несчастья тем, кто рядом. И когда появился ты, я ждал, что и это разрушится.
— Но не разрушилось же. — Лю Кан взял его руку и переплёл их пальцы. — Мы оба не дали этому случится. А что касается всех, кто тебе говорил эти глупости... — Он поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки. — Они просто не знали тебя. Не знали, как ты улыбаешься, когда смотришь на закат. Как ты поправляешь волосы, когда нервничаешь. Как ты поёшь по утрам, думая, что я сплю, — у тебя очень красивый голос, кстати. Как ты...
— Хватит, — мягко прервал его Би Хан, и его щёки порозовели. — это...я сейчас расплавлюсь, пожалуйста.
— Я так люблю тебя, — Лю Кан сжал его ладони в своих.
— Я тоже. — Би Хан наклонился через стол и поцеловал Лю Кана — быстро, легко, но с тем глубоким чувством, которое не требовало долгих предисловий. — И я думаю, что море зовёт.
— Хочешь прогуляться?
— Хочу. Как в тот первый вечер, когда ты привёл меня сюда.
Они вышли на веранду, и Лю Кан замер, глядя на небо. Над гаванью, там, где море встречалось с горизонтом, разливалось зелёное сияние. Северное сияние — редчайшее явление для этих широт, почти невозможное, как чудо.
— Смотри, — прошептал он, указывая вдаль.
Би Хан посмотрел туда, куда указывала его рука, и замер. Зелёные сполохи плясали над водой, отражаясь в тёмной глади залива, и казалось, что само небо спустилось на землю.
— В Ледяной Гавани я видел такое часто, — тихо сказал он. — В детстве я выбегал на крыльцо и смотрел часами. Мне казалось, что это огни другого мира, который ждёт меня. Который зовёт. А потом я приехал сюда, в Жемчужную Гавань, и думал, что больше никогда не увижу северного сияния.
— Но оно пришло к тебе, — отозвался Лю Кан.
— Да. — Би Хан опёрся на перила веранды и продолжал смотреть на небо, и его лицо, подсвеченное зелёным, было прекрасно и умиротворённо. — Многое пришло ко мне здесь. Новая жизнь. Новая работа. Ты.
Лю Кан встал рядом и обнял его за плечи. От Би Хана пахло деревом и чаем, и его дыхание было тёплым, несмотря на вечернюю прохладу.
— Знаешь, — произнёс Лю Кан, — я думаю, что в прошлой жизни мы действительно знали друг друга. Может, были друзьями. Или врагами, которые стали друзьями. Или кем-то ещё. И поэтому нас так тянуло друг к другу. Поэтому я с первого взгляда почувствовал, что ты важен.
— Если это правда, — медленно проговорил Би Хан, — Наверное, в других жизнях я был таким же невыносимо сложным. Но я рад, что в этот раз мы справились.
Они стояли так долго, пока зелёные огни не погасли, уступив место обычным звёздам. Море тихо вздыхало у берега, где-то вдалеке лаяла собака, а над чайной зажёгся свет — забытая лампа всё ещё горела, ожидая их возвращения.
— Пойдём, — сказал Лю Кан. — Завтра у нас новый день.
— И новые чаи?
— И новые чаи. Я как раз купил партию белого чая с гор — говорят, он пахнет первым снегом.
— Ты балуешь меня.
— Конечно. А кого мне ещё баловать?
Би Хан улыбнулся — той самой улыбкой, которую Лю Кан когда-то мечтал увидеть и ради которой был готов на многое. Теперь эта улыбка была только его. Каждый день. И он ни за что на свете не променял бы её.
---
Когда они наконец поднялись в комнату над чайной, лампа всё ещё горела, и в её свете комната казалась особенно уютной. Книжные полки, тёплое одеяло, две подушки рядом, два чайных набора, две пары тапочек у кровати — всё говорило о том, что это место принадлежит им обоим.
Лю Кан задул лампу, и наступила темнота — мягкая, бархатная, пронизанная лунным светом из окна. Би Хан уже лежал в постели, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрел на него своими серыми глазами, которые в полумраке казались серебряными.
— Иди сюда, — прошептал он. — Ты обещал согреть меня.
— Я помню. — Лю Кан лёг рядом, придвинулся ближе, обнял его за талию, уткнулся носом в его волосы. — Уже не холодно?
— Уже нет. Но проверить никогда не лишнее.
И Лю Кан засмеялся — тихо, счастливо, — а потом закрыл глаза и вдохнул запах чая, дерева, моря и этой тихой, уютной близости.
На этот раз всё было хорошо.
И будет хорошо.
Потому что нить, соединившая их когда-то в другом времени и другом мире, не рвалась. Она становилась только крепче.
Конец.
На случай если иллюстрации пропадут из публикации мы дополнительно загружаем их на Poipiku.
