Тору был слишком терпеливым, слишком внимательным, слишком услужливым, слишком, слишком, слишком... И это раздражало даже больше, чем Лелуш вообще мог ожидать.
Желания остальных хотя бы можно было понять. Даже Верити с её совершенно прямым лицом и полным отсутствием исходящих звуков. Даже Сузаку, который, казалось, в постели вовсе забывал о том, что можно говорить словами, а не только всхлипами.
Но Тору... он был по-настоящему невыносимым типом. В постели он становился до того терпеливым и всепрощающим, словно в моменте вспоминал все свои религиозные заповеди и исполнялся решимости им следовать. На самом деле, Лелуш понятия не имел, какие там были у Носителей заповеди, но думать так это не мешало.
Терпение достигло предела, когда Тору в очередной раз потянул его к себе мягко, в этой своей привычке заранее ожидать отказа. Лелуш упёрся обеими руками в его плечи, прерывая движение, почти полностью выпрямившись над ним. Он ожидал какой-нибудь реакции: вопроса, разочарованного вздоха, хоть чего-то...
Но вместо этого получил очередной спокойно-понимающий взгляд и всего лишь тихий выдох, — скорее удивления, чем разочарования. И это, наверное, разозлило больше всего.
— Бесишь, — процедил сквозь зубы он, толкнув Тору в плечо, вжимая его в спинку кровати. Только теперь выражение лица изменилось, выдав его искреннее удивление. — Или ты сейчас признаёшься, чего ты хочешь... — начал он, ткнув Тору пальцем свободной руки в грудь, — или тебе придётся принять то, что решу я.
Но даже так, даже на это реакция Тору оказалась такой, какую сложно было сразу предположить. Его выражение лица быстро сменилось с растерянности на иронию, губы тронула улыбка. Он снова потянул Лелуша на себя, но на этот раз нерешительность исчезла.
— Ты ведь понимаешь,что в таком случае, — начал Тору, и раздражение Лелуша его, казалось, только больше веселило. — На этот раз тебе придётся слушаться меня, Зеро-сама?
Лелуш даже не возразил. Напротив, оказалось, что забыть о возмущении достаточно легко, когда...
— Сядь. Я хочу чувствовать твой вес.
Магического преображения, как по щелчку пальцев, не случилось. Тору всё ещё оставался собой: мягкий тон, нежные прикосновения, тёплый взгляд, — но сам его настрой однозначно изменился. И Лелуш... следовал его указаниям, устроившись на коленях, лицом к лицу. Вот сейчас всё это... становилось куда интереснее.
— Начни так.
Теплые пальцы Тору обхватили тонкие, вечно холодные запястья Лелуша, потянув к плечам. Мурашки, пробежавшие от этого движения по чуть более тёмной коже, невозможно было проигнорировать, — и он надавил сам, повёл вверх, к шее.
— Да, так. Продолжай.
С каждым указанием, с каждым движением раздражение сменялось чем-то, похожим на искреннее любопытство. Раз уж это раздражающее, всепрощающее молчание закончилось... Лелуш собирался воспользоваться этим сполна.
Тяжело было злиться, когда от каждого прикосновения по коже Тору бежали мурашки. Или когда его голос в очередном указании прерывался вздохом или движением кадыка. Или же... когда он тянулся за прикосновением всем телом, прижимая Лелуша ещё ближе к себе.
— Луш, ниже, прошу.
А Лелушу становилось всё любопытнее. Жар, исходящий от кожи, влага от пота, следы царапин от ногтей, на которые Тору реагировал ещё охотнее... Прикосновения рук его интересовали намного больше, чем поцелуи или что угодно ещё.
— Оказывается, на тебе можно оставить царапины, — заметил Лелуш, специально надавливая ногтями на кожу, очерчивая выступающие мышцы и связки, оставляя светлую полоску за собой.
— Даже синяк можно... можешь проверить, — бросил с вызовом Тору, глухо посмеиваясь. Хотя, когда ноготь надавил чуть ниже, насмешка сменилась шипением сквозь сжатые зубы.
— Ммм, это же ты тут главный, — напомнил Лелуш, меняя положение, скользнув ещё чуть ниже. Рука Тору последовала за его движением, кажется, даже неосознанно, кончики пальцев почти невесомо коснулись линии позвоночника. — Прикажешь — оставлю.
— В таком случае... Считай, что это было не не предложение.