Свет в подвальной лаборатории профессор Виктор выключал редко — не из страха перед темнотой, а из жадности. Ему хотелось видеть её каждую секунду, даже когда он сидел за письменным столом наверху, перебирая пожелтевшие от времени черновики. Изображение с камеры транслировалось на монитор непрерывно.
Капсула была огромной — три метра в высоту, наполненная вязким лазурным раствором, который гасил вибрации старого холодильника, гудящего в углу. Внутри парило существо, ради которого он переступил черту человечности, науки и самого Бога.
Прошло три года с тех пор, как легкие Эгиды перестали дышать. Цветы на её могиле давно завяли, а счета за электричество продолжали приходить на её имя. Он не стал менять документы. Он вообще не признавал её смерть окончательной.
Тело, плавающее в растворе, было прекрасным и чудовищным одновременно. Внешне это, несомненно, была его жена: те же высокие скулы, тот же изгиб губ, который он тысячу раз целовал по утрам, те же длинные, чуть вьющиеся волосы, парящие сейчас в жидкости, словно водоросли. Но болезнь, сожравшая её изнутри, больше не имела власти над этой плотью. Он исправил ошибку природы. Точнее, он создал новую природу.
Сначала была идея обычного клонирования. Но клон унаследовал бы ту же генетическую предрасположенность, тот же смертельный приговор. И тогда, сходя с ума от горя и бессонницы, он начал сшивать лоскутки Божьего мира, чтобы создать броню для её души.
Результаты его ночных бдений проступали сквозь тело спящей женщины, словно узоры на драгоценном мраморе.
Первым он добавил материал стригообразный геном совы. Ему нужно было не просто скопировать Эгиду, но дать ей свободу, которой у неё никогда не было. Но самым поразительным новшеством были руки-крылья. Они не заменяли рук, как у ангелов на старинных фресках, а росли из-за лопаток, сейчас плотно прижатые к спине, скрываясь за силуэтом. Перья отливали темным сепием, с мягкими белыми крапинками у оснований — точь-в-точь как у неясыти. Когда капсула включала режим циркуляции, кончики маховых перьев едва заметно трепетали, и Виктору казалось, что она видит сны о полете.
От горного козла он взял не упрямство, а несокрушимую жизненную силу горных вершин. И символ этой силы сейчас был скрыт под мокрыми волосами. Два крепких, витых рога, они были гладкими, темно-серыми, с легкой ребристостью у основания. Это не уродовало её лицо, но делало его божественно чуждым — ликом древнего лесного духа, который уснул в изумрудной смоле. И, наконец, хвост ящерицы. Он отходил от копчика, плавно сужаясь, покрытый мелкими, почти незаметными чешуйками, переливающимися в свете ламп перламутром. Он обвивал сейчас её бедра и левую ногу — не безвольный отросток, а гибкая, полная скрытой мускулатуры конечность.
Профессор подошел вплотную к стеклу, положив ладонь на холодную поверхность. Запотевание от его теплого дыхания на секунду скрыло её лицо.
Он знал, что частицы разума остались при ней. Нейронные связи формировались правильно, энцефалограмма показывала не хаотичные всплески, характерные для животного сна, а упорядоченные, сложные волны, свойственные человеческой памяти. Она спала глубоко, очень глубоко, но Виктор чувствовал — она помнила. Где-то в этом гибридном мозгу, сочетающем инстинкты хищной птицы и логику человека, ещё жили воспоминания.
Сейчас шла четвертая, самая долгая стадия зарождения. Никаких труб в горле. Легкие сами тренировались дышать кислородом, растворенным в жидкости. Сердце — новое, мощное, трехкамерное, как у рептилии, но с перегородкой, которую он спроектировал сам, — билось ровно.
Виктор нажал кнопку интеркома.
— Эгида, — прошептал он смотря на свою жену, на становилась совершенной химерой. Его Эгидой. Его женой, которую он любил так сильно, что возненавидел человеческую хрупкость.Она дышала. Она спала. И она почти проснулась.